Вдаль, на запад, к Кармелу глядит она из-под руки.
А потом на восток, к Иордану, где гладки речные пески.
«Может, сын мой безумен?» — вздыхает. Ответа ей нет.
Лишь сама она знает, и страшен ей этот ответ.
«Проповедует странное, верит — не разубедить.
И небрежен в одежде, а щеголем мог бы ходить.
Учит истине, будто полвека прожил до сих пор,
Напугал меня в Храме — ведь с первосвященником в спор!
«Что тебе и мне, жено?» Зачем он так странно спросил?
О, такое услышать от сына, ей-богу, нет сил!
И потом: «Кто мне мать?» Ну, как будто не знал столько лет!
Но спроси: «Кто отец мне?» — и что б я сказала в ответ?
Знает только Иосиф, да... Нет, никогда, никому!
Тот ушел, не вернется... Сама до сих пор не пойму!..
Не якшался бы с этими... Сплошь рыбаки, голытьба.
Ведь умен, столько знает, его нам послала судьба.
Эта падшая женщина ходит за ним по пятам
—
Обожает, уж точно. А что вожделеет он сам,
То ведь это безумье, болезнь, не его тут вина.
«Чтите заповеди!» — и прельститься такой, как она!
Так уж, видно, со всеми, что разумом не тверды...
Ох, не знаю, боюсь, не накликать бы с горя беды!
Сын-безумец — ужасно, тут можно всего ожидать:
Арестуют, убьют... Как, однако, умеет читать, убеждать!
Вот и муж. Рассказать ему, что нам за страсть суждена?
Нет. Пускай отдохнет. Буду думать, молиться и думать одна».
И она вспоминает, что ужин ему не поспел,
И глядит в смутной муке на юг, где лежит Израэл.
